Анекдоты. Старорусские
*
Когда Потемкин сделался после Орлова любимцем императрицы
Екатерины, сельский дьячок, у которого он учился в детстве читать и
писать, наслышавшись в своей деревенской глуши, что бывший ученик
его попал в знатные люди, решился отправиться в столицу и искать его
покровительства и помощи.
Приехав в Петербург, старик явился во дворец, где жил Потемкин,
назвал себя и был тотчас же введен в кабинет князя.
Дьячок хотел было броситься в ноги светлейшему, но Потемкин
удержал его, посадил в кресло и ласково спросил:
- Зачем ты прибыл сюда, старина?
- Да вот, ваша светлость,- отвечал дьячок, пятьдесят лет Господу
Богу служил, а теперь выгнали за ненадобностью: говорят, дряхл, глух и
глуп стал. Приходится на старости лет побираться мирским подаяньем, а
я бы еще послужил матушке-царице - не поможешь ли мне у нее чем-
нибудь?
- Ладно,- сказал Потемкин,- я похлопочу. Только в какую же
должность тебя определить? Разве в соборные дьячки?
- Э нет, ваша светлость, возразил дьячок,- ты теперь на мой голос
не надейся; нынче я петь-то уж того - ау! Да и видеть, надо признаться,
стал плохо; печатное едва разбирать могу. А все же не хотел бы даром
хлеб есть.
- Так куда же тебя приткнуть?
- А уж не знаю. Сам придумай.
- Трудную, брат, ты мне задал задачу,- сказал улыбаясь
Потемкин.- Приходи ко мне завтра, а я между тем подумаю.
На другой день утром, проснувшись, светлейший вспомнил о
своем старом учителе и, узнав, что он давно дожидается, велел его
позвать.
- Ну, старина,- сказал ему Потемкин,- нашел я тебе отличную
должность.
- Вот спасибо, ваша светлость, дай Бог здоровья.
- Знаешь Исаакиевскую площадь?
- Как не знать; и вчера и сегодня через нее к тебе тащился.
- Видел Фальконетов монумент императора Петра Великого?
- Еще бы!
- Ну так сходи же теперь, посмотри, благополучно ли он стоит на
месте, и тотчас мне донеси.
Дьячок в точности исполнил приказание.
- Ну что? - спросил Потемкин, когда он возвратился.
- Стоит, ваша светлость.
- Крепко?
- Куда как крепко, ваша светлость.
- Ну и хорошо. А ты за этим каждое утро наблюдай да аккуратно
мне доноси. Жалование же тебе будет производиться из моих доходов.
Теперь можешь идти домой.
Дьячок до самой смерти исполнял эту обязанность и умер,
благословляя Потемкина.
Князь Потемкин во время очаковского похода влюблен был в
графиню. Добившись свидания и находясь с нею в ставке, он вдруг
дернул за звонок, и пушки кругом всего лагеря загремели. Муж графини,
человек острый и безнравственный, узнав о причине пальбы, сказал,
пожимая плечами: "Экое кири куку!"
Случилось, что в одном обществе какой-то помещик, слывший
большим хозяином, рассказывал об огромном доходе, получаемом им от
пчеловодства, так что доход этот превышал оброк, платимый ему всеми
крестьянами, коих было с лишком сто в той деревне.
- Очень вам верю,- возразил Цицианов,- но смею вас уверить, что
такого пчеловодства, как у нас в Грузии, нет нигде в мире.
- Почему так, ваше сиятельство?
- А вот почему,- отвечал Цицианов,- да и быть не может иначе: у
нас цветы, заключающие в себе медовые соки, растут, как здесь крапива,
да к тому же пчелы у нас величиною почти с воробья; замечательно, что
когда они летают по воздуху, то не жужжат, а поют, как птицы.
- Какие же у вас ульи, ваше сиятельство? - спросил удивленный
пчеловод.
- Ульи? Да ульи,- отвечал Цицианов,- такие же, как везде.
- Как же могут столь огромные пчелы влетать в обыкновенные
ульи?
Тут Цицианов догадался, что, басенку свою пересоля, он
приготовил себе сам ловушку, из которой выпутаться ему трудно.
Однако же он нимало не задумался.
- Здесь об нашем крае,- продолжал Цицианов,- не имеют никакого
понятия‡ Вы думаете, что везде так, как в России? Нет, батюшка! У нас в
Грузии отговорок нет, ХОТЬ ТРЕСНИ, ДА ПОЛЕЗАЙ!
Один храбрый и весьма достойный офицер нажил нескромностью
своею много врагов в армии. Однажды Суворов призвал его к себе в
кабинет и выразил ему сердечное сожаление, что он имеет одного
сильного злодея, который ему много вредит. Офицер начал спрашивать,
не такой ли?..
- Нет,- отвечал Суворов.
- Не такой ли граф В.?
Суворов опять отвечал отрицательно. Наконец, как бы опасаясь,
чтобы никто не подслушал, Суворов, заперев дверь на ключ, сказал ему
тихонько: "Высунь язык". Когда офицер это исполнил, Суворов
таинственно сказал ему: "Вот твой враг".
Государь долго не производил Болдырева в генералы за
картежную игру. Однажды, в какой-то праздник во, дворце, проходя
мимо него в церковь, он сказал: "Болдырев, поздравляю тебя!"
Болдырев обрадовался, все бывшие тут думали, как и он, и поздравляли
его. Государь вышел из церкви и, проходя опять мимо Болдырева, сказал
ему: "Поздравляю тебя: ты, говорят, вчерась выиграл". Болдырев был в
отчаянии.
Когда Карамзин был назначен историографом, он отправился к
кому-то с визитом и сказал слуге: если меня не примут, то запиши меня.
Когда слуга возвратился и сказал, что хозяина дома нет, Карамзин
спросил его: "А записал ли ты меня?" - "Записал.- "Что же ты
записал?" - "Карамзин, граф истории".
Сказывают, что в дирекцию театра поступает такое множество
драм оригинальных и переводных, что она не знает, что с ними делать, а
пуще, как отбиться от назойливых авторов, решительно ее осаждающих;
эти авторы большей частью подкреплены бывают рекомендательными
письмами значительных особ, на которые театральное начальство
отвечать должно, что приводит его в великое затруднение. Многие из
поступающих драм остаются даже и непрочитанными. Казначей театра,
П. И. Альбрехт, получивший Аннинский крест на шею, великий эконом,
предлагал Шаховскому употреблять их для топки печей вместо дров,
потому что у него в квартире всегда холодно. "Да за что ж, батюшка
Петр Иванович, ты меня совсем заморозить хочешь? - возразил
сочинитель "Нового Стерна",- от них еще пуще повеет холодом".
За обедом Иван Андреевич Крылов не любил говорить, но,
покончив с каким-нибудь блюдом, по горячим впечатлениям высказывал
свои замечания. Так случилось и на этот раз. "Александр Михайлович,
а Александра-то Егоровна какова! Недаром в Москве жила: ведь у нас
здесь такого расстегая никто не смастерит - и ни одной косточки! Так на
всех парусах через проливы в Средиземное море и проскакивают
(Крылов ударял себя при этом ниже груди)‡
Хозяин дома, в котором Крылов нанимал квартиру, составил
контракт и принес ему для подписи.
В этом контракте, между прочим, было написано, чтоб он,
Крылов, был осторожен с огнем, а буде, чего Боже сохрани, дом сгорит
по его неосторожности, то он обязан тотчас заплатить стоимость дома,
именно 60 000 руб. ассигнациями.
Крылов подписал контракт и к сумме 60 000 прибавил еще два
нуля, что составило 6 000 000 руб. ассигнациями. "Возьмите,- сказал
Крылов, отдавая контракт хозяину.- Я на все пункты согласен, но, для
того чтобы вы были совершенно обеспечены, я вместо 60 000 руб. асс.
поставил 6 000 000. Это для вас будет хорошо, а для меня все равно, ибо я
не в состоянии заплатить ни той, ни другой суммы".
При построении постоянного через Неву моста несколько тысяч
человек были заняты бойкою свай, что, не говоря уже о расходах, крайне
замедляло ход работ. Искусный строитель генерала Кербец поломал
умную голову и выдумал машину, значительно облегчившую и
ускорившую этот истинно египетский труд. Сделав опыты, описание
машины он представил Главноуправляющему путей сообщения и ждал
по крайней мере спасибо. Граф Клейнмихель не замедлил утешить
изобретателя и потомство. Кербец получил на бумаге официальный и
строжайший выговор: зачем он этой машины прежде не изобрел и тем
ввел казну в огромные и напрасные расходы.
- Как это тебе никогда не вздумалось жениться? - спрашивал
посланника Шредера император Николай в один из проездов своих через
Дрезден.
- А потому,- отвечал он,- что я никогда не мог бы дозволить себе
ослушаться вашего величества.
- Как же так?
- Ваше величество строго запрещаете азартные игры, а из всех
азартных игр женитьба самая азартная.
Кажется за год до кончины своей А. С. Пушкин говорил одному из
друзей своих: "Меня упрекают в изменчивости мнений. Может быть:
ведь одни глупцы не переменяются".
Как-то раз, за обедом у императрицы, зашел разговор о ябедниках.
Екатерина предложила тост за честных людей. Все подняли бокалы,
один Разумовский не дотронулся до своего. Государыня, заметив это,
спросила его, почему он не доброжелательствует честным людям?
- Боюсь - мор будет,- отвечал Разумовский.
- Г. комендант! - сказал Александр I в сердцах Башуцкому.- Какой
это у вас порядок! Можно ли себе представить! Где монумент Петру
Великому?..
- На Сенатской площади.
- Был, да сплыл. Сегодня ночью украли. Поезжайте разыщите!
Башуцкий, бледный, уехал. Возвращается веселый, довольный;
чуть в двери, кричит:
- Успокойтесь, ваше величество. Монумент целехонек, на месте
стоит! А чтобы чего в самом деле не случилось, я приказал к нему
поставить часового.
Все захохотали.
- 1 апреля, любезнейший, 1 апреля,- сказал государь и отправился
к разводу.
На следующий год ночью Башуцкий будит государя:
- Пожар!
Александр встает, одевается, выходит, спрашивая:
- А где пожар?
- 1 апреля, ваше величество, 1 апреля.
- Дурак, любезнейший, и это уже не 1 апреля, а сущая правда.
Однажды Пушкин, гуляя по Тверскому бульвару, повстречался со
своим знакомым, с которым был в ссоре.
Подгулявший, увидя Пушкина, идущего ему навстречу, громко
крикнул:
- Прочь, шестерка! Туз идет!
Всегда находчивый Александр Сергеевич ничуть не смутился при
восклицании своего знакомого.
- Козырная шестерка и туза бьет‡- преспокойно ответил он и
продолжал путь дальше.
Князь Меншиков, защитник Севастополя, принадлежал к числу
самых ловких остряков нашего времени. Как Гомер, как Иппократ, он
сделался собирательным представителем всех удачных острот. Жаль,
если никто из приближенных не собрал его острот, потому что они
могли бы составить карманную скандальную историю времени. Шутки
его не раз навлекали на него гнев Николая и других членов
императорской фамилии. Вот одна из таких.
В день бракосочетания императора в числе торжеств назначен был
и парадный развод в Михайловском. По совершении обряда, когда все
военные чины надевали верхнюю одежду, чтобы ехать в манеж:
"Странное дело,- сказал кому-то князь Меншиков,- не успели
обвенчаться и уже думают о разводе".
Князь Цицианов, известный поэзиею рассказов, говорил,что в
деревне его одна крестьянка, разрешилась от долгого бремени
семилетним мальчиком, и первое слово его, в час рождения, было: "Дай
мне водки!"
Когда после гр. Ростопчина сделали генерал-губернатором
Москвы графа Александра Петровича Тормасова, граф Ростопчин
сказал: "Москву подтормозили! Видно, прытко шла!" Гр. Тормасов,
услыхав об этом каламбуре, отвечал: "Ничуть не прытко: она,
напротив, была совсем растоптана!"
Баснописец И. А. Крылов был весьма тучный, с седыми, всегда
растрепанными волосами; одевался он крайне неряшливо; сюртук носил
постоянно запачканный, залитый чем-нибудь, жилет надет был вкривь и
вкось. Жил Крылов довольно грязно.
Однажды Крылов собирался на придворный маскарад и
спрашивал у Олениных совета, что надеть.
- Вы, Иван Андреевич, вымойтесь да причешитесь, и вас никто не
узнает.
Однажды Е. К. Воронцова прошла мимо Пушкина, не говоря ни
слова, и тут же обратилась к кому-то с вопросом: "Что нынче дают в
театре?" Не успел спрошенный раскрыть рот для ответа, как подскочил
Пушкин и, положа руку на сердце (что он делал, особливо когда
отпускал свои остроты), с улыбкою сказал: "Верную супругу", графиня.
У императрицы Екатерины околела любимая собака Томсон. Она
просила графа Брюса распорядиться, чтобы с собаки содрали шкуру м
сделали чучело. Граф Брюс приказал об этом Никите Рылееву. Рылеев
был не из умных; он не понял и отправился к богатому и известному в то
время банкиру по фамилии Томпсон и передал ему волю императрицы.
Томпсон не на шутку перепугался, побежал к императрице просить
прощении, но по дороге помер.
Говорили, что Платов вывез из Лондона, куда ездил он в 1814 году
в свите Александра, молодую англичанку в качестве компаньонки. Кто-
то,- помнится, Денис Давыдов,- выразил ему удивление, что, не зная по-
английски, сделал он подобный выбор. "Я скажу тебе, братец,- отвечал
он,- это совсем не для физики, а больше для морали. Она добрейшая
душа и девка благонравная; а к тому же такая белая и дородная, что ни
дать ни взять ярославская баба".
В 1811 году в Петербурге сгорел большой каменный театр. Пожар
был так силен, что в несколько часов совершенно уничтожилось его
огромное здание. Нарышкин, находившийся на пожаре, сказал
встревоженному государю:
- Нет ничего более: ни лож, ни райка, ни сцены,- все один партер.